Получал затрещины от Михалкова и умер от рокового укола: страшная судьба Юрия Богатырёва

1 февраля 1989 года в московской квартире Юрия Богатырёва собралась компания: обмывали только что полученный артистом гонорар за последний фильм, «Очи чёрные» Михалкова. В тот вечер приятели актёра, как обычно, много пили, разговаривали, веселились. И вдруг хозяину квартиры стало плохо.

Скорая приехала быстро, но вот беда: никто из присутствующих не додумался сказать врачу, что Богатырёв принимает антидепрессанты. Укол клофелина в сочетании с алкоголем и препаратами привёл к трагедии: у артиста остановилось сердца. Богатырёв умер, не дожив до своего 42-го дня рождения. А пока тело звезды увозили в морг, «друзья» под шумок вынесли из квартиры всё мало-мальски ценное: деньги, книги, одежду и даже офицерский кортик отца...

Откуда взялся в советском кино «не такой как все» Юрий Богатырёв?

Юрий Богатырёв родился 2 марта 1947 года в семье кадрового военного офицера, из-за чего с самого детства привык жить, что называется, на чемоданах. Семья постоянно переезжала из города в город, поэтому у Юры не было ни «своего двора», ни друзей, которых знаешь с первого класса. Возможно, именно эти годы вечной неукоренённости и посеяли в нём ту жажду принятия и близости, которая потом будет преследовать его всю взрослую жизнь, но так и останется неутолённой.

В Щукинское театральное он пришёл с внешностью, которая на первый взгляд работала против него: крупный, мягкий, начисто лишённый той героической фактуры, которую так любило советское кино. В сочетании с «богатырской» фамилией это казалось особенно странным. Однокурсники над ним подшучивали, но совершенно беззлобно, потому что не любить этого добродушного увальня было просто нельзя. Наталья Варлей, впервые увидевшая Богатырёва при поступлении в «Щуку», вспоминала:

— Он стоял в центре толпы абитуриентов — такой большой, вальяжный, громкий, что-то рассказывал и держал внимание всех. Над ним немножко подсмеивались, «пельмень» называли его — но с такой любовью, с такой нежностью. Или «бело-розовый»: он был как зефирчик — мягкий, пухлый, уютный... И в то же время удивительно лёгкий. Просто потрясающе лёгкий.

На два курса старше учился Никита Михалков, который сразу разглядел в Богатырёве невероятный потенциал:

— Это был как бы образ артиста начала XX века — мхатовской школы, с интеллигентными манерами и весёлыми шутками.

Именно здесь, в шумных коридорах Щукинского, завязался тот союз, который определит всю дальнейшую судьбу Богатырёва — и творческую, и человеческую.

Михалков: творец и мучитель

Их отношения не укладываются ни в привычную формулу «режиссёр — актёр», ни просто в дружбу. Богатырёв называл Михалкова «главным режиссёром своей жизни» и писал коллегам: «Вся надежда на Никиту», как будто без этого человека он и сам не вполне существовал. Михалков же, в свою очередь, обращался с ним как скульптор с редким, ни на что не похожим материалом: с пониманием, какое сокровище держит в руках, но зачастую очень жёстко, даже грубо.

Вместе они сделали несколько картин, каждая из которых стала историей советского кино: «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974), «Неоконченная пьеса для механического пианино» (1977), «Несколько дней из жизни Обломова» (1979), «Родня» (1981). Метод работы Михалкова был суровым, и сам режиссёр никогда этого не скрывал:

— Он расцветал, когда к нему были жестокими. Вплоть до того, чтобы дать затрещину и сказать: «Всё, уходи».

Но у этой медали была и другая сторона. Михалков умел ценить редкостный дар Богатырёва и тонко чувствовал его личную трагедию:

— Я имел счастье и смелость говорить ему в лицо, что он великий артист, и считал, что ему очень важно было это слышать. Ему нужно было, чтобы его ценили. Ему не хватало внимания.

Богатырёв даже на съёмках вёл себя как ребёнок, ждал похвалы после каждого дубля. Юрий отчаянно нуждался в постоянном подтверждении своего таланта. Больше того — страшно ревновал режиссёра к другим актёрам и страдал, когда он переключал внимание на кого-то ещё. Михалков всё это прекрасно знал и умело использовал, выжимая из «пухлого зефирчика» именно то, что было нужно для роли. Но Богатырёв прощал ему всё, потому что больше всего на свете боялся быть ненужным.

И всё же эта связь прервалась. Роль в «Сибирском цирюльнике» Михалков написал специально для него, но Богатырёв до съёмок не дожил.

«Мог сыграть гораздо больше»

Как вообще объяснить феномен Богатырёва? Наверное, проще всего перечислить его роли, в которых он сумел проявить самые разные грани своего таланта.

• Шура Лабазников в «Своём среди чужих» (1974) — роль, что называется, «против сущности». Мягкого, домашнего, уютного Богатырёва Михалков заставил играть бесстрашного бойца с желваками на скулах. Режиссёр добивался нужной жёсткости, буквально «ломая» актёра на съёмочной площадке. Богатырёв так боялся разочаровать Никиту, что даже начал ради этой роли заниматься спортом, сильно похудел и окреп. К слову, на экране он выглядит как прирождённый наездник, хотя на самом деле до этой картины актёр ни разу не сидел в седле — специально прошёл курс срочной подготовки, лишь бы не лишиться роли.
• Платонов в «Неоконченной пьесе для механического пианино» (1977) — надломленный чеховский интеллигент, которому мешает жить собственная совесть. Многие критики до сих пор считают эту работу лучшим воплощением Чехова в советском кино. Глядя на неё сегодня, трудно отделаться от ощущения, что Богатырёв играл не персонажа, а самого себя.
• Штольц в «Обломове» (1979) — роль деятельного, практичного, железного немца, внутренне, наверное, самая чуждая Богатырёву из всех, что он сыграл. Многие говорили, да он и сам был уверен, что ему куда больше подошёл бы сам Обломов — мягкотелый, мечтательный, тонущий в собственной неприспособленности к жизни. Но эту роль отдали Табакову. Олег Павлович потом скажет о Богатырёве с горечью:

— Вот когда думаешь о том, как же мало реализуют люди нашего ремесла талант, который им даётся от Бога и от папы с мамой... Ах, как бы он много мог сыграть! Юра Богатырёв... Очень такой одинокий... Нежный-нежный человек.

• Ромашов в «Двух капитанах» (1976) — и вовсе злодей, предатель, человек без чести. Казалось бы, это совершенно чуждый благородному Богатырёву образ. Но именно эту роль Вениамин Каверин, автор романа, назвал лучшим воплощением своего персонажа из всех экранизаций. Вот вам и «зефирчик».
• Каждая из этих ролей могла бы стать главной в чьей-то другой карьере, но Юрий всю жизнь ждал чего-то другого, более мощного, более яркого. Последней большой работой стали «Очи чёрные» (1987) — советско-итальянская картина Михалкова с самим Марчелло Мастроянни в главной роли. Богатырёв получил за неё хороший по тем временам гонорар. Именно этот гонорар и станет поводом для той роковой вечеринки, на которой оборвалась жизнь гениального актёра.

Великий невидимка

Михалков однажды сформулировал феномен Богатырёва так точно, что лучше не скажешь:

— Трудно найти другого такого актёра, который мог бы играть и Шилова в вестерне, и Войницева в «Механическом пианино», и Штольца в «Обломове», а потом Ромашова в «Двух капитанах». Его «неяркость» была его великим преимуществом — он был как бы стёрт. Зато из него можно было делать что угодно.

Как жидкость принимает форму сосуда — так Богатырёв принимал форму роли. Он растворялся в персонаже целиком, без остатка, не оставляя на поверхности ничего от себя. В каждом фильме он был другим человеком, с другим лицом, другой походкой, другим взглядом и даже речью. Валентин Гафт говорил об этом с искренним восхищением:

— Он был и герой, он был и характерный артист, смешной... Он мог играть любые роли. У него таланту хватило бы на всё.

Но именно в этой бесконечной пластичности и крылась его личная трагедия. Зрители обожали его персонажей, но совершенно не знали в лицо его самого. Он мог выйти из кинотеатра, где только что закончился сеанс с его участием, пройти сквозь толпу растроганных зрителей, и не услышать ни одного «смотрите, это же Богатырёв!». Михалков вспоминал, что Юрий искренне страдал от этого и не раз жаловался ему с нескрываемой болью:

— Ни один человек меня не узнал. Ну как так можно жить!

Ощущение «пустого сосуда» с годами только усиливалось, особенно когда Михалков стал всё реже звать его в свои картины. Елена Яковлева, снимавшаяся с Богатырёвым в «Полёте птицы» в 1988 году, в самом конце его жизни, вспоминала:

— Он говорил, что Михалков его больше не снимает, что между ними разорвалась пуповина, их связывающая. Это было как любовь в самом высоком смысле этого слова.

Художник, которого никто не заметил

Впрочем, был у Богатырёва ещё один способ говорить о себе, хотя этот способ он никогда особо не афишировал. Он прекрасно рисовал, делал это практически постоянно, легко и с удовольствием — карандашом, акварелью, в блокнотах и на случайных листках. Особенно ему удавались шаржи на коллег, портреты, зарисовки с натуры. Те, кто видел эти работы, говорили, что в них — совсем другой Богатырёв: лёгкий, ироничный, наблюдательный, абсолютно свободный.

На съёмочной площадке он нередко коротал паузы именно за рисованием — пока выставляли свет, пока ждали камеру. Коллеги охотно позировали, а потом получали шаржи в подарок и хохотали: сходство было поразительным. Это была его отдушина. При этом свои рисунки он никогда особо не ценил и не хранил, почти все они разошлись по рукам и, к сожалению, канули в неизвестность.

Личная жизнь: тайный брак и слухи о «не той» ориентации

При всей публичности профессии Богатырёв был, пожалуй, самым одиноким человеком в своём окружении. Он был официально женат — на художнице Надежде Серой, — однако этот брак тщательно скрывал даже от собственной матери. Зачем? Этого толком не знал никто. Личная жизнь актёра оставалась закрытой и запутанной, порождая самые разные слухи, в том числе о нетрадиционной ориентации. Впрочем, доподлинно это не известно: Богатырёв, по воспоминаниям коллег, бывал искренне увлечён и женщинами. А друзья, знавшие его по-настоящему, говорили, что он просто не умел выстраивать близость ни с кем: за мягкой, уютной, «зефирной» оболочкой скрывалась бездонная внутренняя пустота.

В последние годы его окружение в основном составляли всевозможные случайные знакомые, которые приходили главным образом выпить или занять денег. Богатырёв расплачивался за такси, покупал алкоголь для «друзей», терпел пьянки в своей квартире и никого не гнал.

Самым близким человеком Богатырёва в последние годы стала Кларисса Столярова. У них не было романтических отношений, но позже она говорила о нём так:

— Мне удалось четырежды побывать замужем. Но у меня не было человека ближе и родней, чем Юра.

При этом, как бы ни было ему самому тяжело, он до последнего старался отдавать людям тепло. Актриса Ия Саввина, дружившая с Богатырёвым, вспоминала:

— Ему доставляло наслаждение сказать людям что-то хорошее. Он с раннего утра садился к телевизору. И если кого-то видел — тут же звонил. Ему хотелось сказать приятное, обязательно.

Звонил, говорил приятное, получал в ответ вежливые слова благодарности и... снова оставался один.

В пьяном виде совершал глупости

С середины 1980-х жизнь артиста начала медленно разрушаться. Михалков снимал его всё реже. «Современник», которому Богатырёв отдал лучшие годы, не давал ролей, которых он заслуживал.

Валентин Гафт считал, что Юрий Богатырёв вообще был крайне недооценённым актёром:

— Его Галина Борисовна [Волчек], по-моему, недооценивала. Он заслуживал гораздо большего. Вообще, Юра — неоценённый в «Современнике» артист. На него надо было ставить, надо было выдумывать, имея такого артиста. Это такая ошибка театра прежде всего.

Юрия всё больше мучило осознание, что он никому не нужен. Он начал пить: сначала — по чуть-чуть, как и многие в богемной среде, но вскоре перешёл все границы. Александр Адабашьян, многолетний соавтор Михалкова, рассказывал:

— Юра очень переживал и мучился из-за того, что он не такой, как все. В определённый момент в нём произошёл какой-то внутренний слом, и он стал пить по-чёрному. Совершал в пьяном виде всякие глупости, от которых потом безумно страдал и которых очень стыдился. Это добавляло ему ещё дополнительный комплекс вины.

Несмотря на то, что врачи давно запретили Юрию алкоголь — у него была гипертония и больное сердце, к тому же он принимал несовместимые с выпивкой антидепрессанты — Богатырёв пил всё равно. Ночами звонил знакомым, жаловался на своё одиночество.

Елена Яковлева случайно оказалась с ним в одном купе поезда Ленинград — Москва в 1988 году, всего за несколько месяцев до его смерти. То, что она увидела, потрясло её:

— Выяснилось, что рядом со мной был нереализованный, несчастный, сомневающийся человек. Казалось бы — Бо-га-ты-рёв. Слава, имя, роли... А с его точки зрения — трагедия.

Своё последнее интервью он дал в 1987 году. Среди прочего сказал:

— Вообще я не умею порхать по жизни и страдаю от многих вещей. От человеческой грубости, бестактности, когда считают, что если ты артист, то уже не принадлежишь себе.

«Друзья» ограбили сразу после смерти

1 февраля 1989 года в гостеприимной квартире Богатырёва, как всегда, собралась компания малознакомых людей. Поводом был гонорар за «Очи чёрные». В какой-то момент Богатырёв побледнел и начал терять сознание. Кто-то вызвал скорую, приехавшие медики, недолго думая, вкололи артисту дозу клофелина. Никто из присутствующих не сказал врачу, что хозяин квартиры принимает антидепрессанты. Итог оказался трагическим: сердце великого артиста остановилось.

Когда увозили тело, в доме поднялась суматоха. Воспользовавшись этим, «друзья» методично вынесли из квартиры всё ценное — деньги, книги, одежду, офицерский кортик отца. Кто это сделал, так и осталось неизвестным.

Народного артиста РСФСР похоронили на Ваганьковском кладбище. Актёр Станислав Садальский вспоминал, что проститься пришло неожиданно мало людей — для актёра такого масштаба это было почти оскорбительно мало. А деньги на памятник пришлось собирать двоюродной сестре: она возила его картины по стране, устраивала выставки.

Известно, что на прощании с Юрием Богатырёвым в гроб ему положили тёмно-бордовый «обломовский халат» — в память о роли, которую он так и не сыграл. Из тысяч его рисунков сегодня уцелело меньше десятка.