Драный пиджак, водка на трапе и ранний цирроз: от чего на самом деле умер Сергей Довлатов?

Третьего сентября исполняется восемьдесят пять лет со дня рождения Сергея Довлатова. Правда, этот юбилей Петербург по традиции отметил немного раньше — 29 и 30 августа в городе прошёл десятый, юбилейный фестиваль «День Д», в программу которого вошло более семидесяти событий: спектакли, экскурсии по «довлатовским» местам, лекции о неформальной культуре семидесятых и, конечно же, традиционный парад фокстерьеров у памятника писателю на улице Рубинштейна.

Слоганом праздника в этом году стала строка из знаменитого довлатовского романа — «Заповедник»: «Мне угодно, чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны». А строки из произведений писателя зачитал популярный киноактёр, звезда сериала «Тихий Дон» Евгений Ткачук.

«Коллекционировал мелкие деньги. Смущался. Не пил»

Сергей Довлатов родился в эвакуации, в Уфе, в 1941 году, в семье театрального режиссёра и актрисы. Брак родителей вскоре распался, и мальчик остался с матерью, Норой Сергеевной. Именно от неё будущий писатель унаследовал редкое чувство юмора и обострённый слух на язык — мать стала его первым и самым требовательным литературным учителем.

— Я помню, однажды Сергей к себе хотел пригласить одну знакомую нашу, замечательную барышню, приятную женщину, и Нора Сергеевна морщится. Сережа спрашивает: что ты? Мать ответила: она работает в музее, а говорит «музэй». Это невозможно, я не могу этого слушать, — рассказывал литературовед Андрей Арьев, один из самых близких друзей Довлатова.

Сам Довлатов признавался, что в школе был двоечником и даже диктанты умудрялся списывать у соседки по парте:

— Коллекционировал мелкие деньги. Смущался. Не пил… Хорошее было время. Если не считать культа личности…

Впрочем, как вспоминает писатель Валерий Попов, друживший с Довлатовым много лет, на самом деле за внешней бравадой и репутацией скандалиста скрывался домашний, хорошо воспитанный ребёнок:

— Он был очень интеллигентный мальчик из очень интеллигентной петербургской семьи. Но потом постепенно он стал нарабатывать имидж. Он понимал, что скандал — это самая лучшая пища для славы. Дерзил он много. Ради красного словца он даже своего отца не пожалел. Про отца он рассказывал убийственные анекдоты.

Даже в университет Довлатов, как сам он потом признался, пошёл не ради знаний, а туда, где, по слухам, «было больше красивых девушек». Причём выбрал почему-то сложнейшее финское отделение. Уже тогда было понятно, что Сергей — личность в высшей степени необычная и даже гениальная: он быстро и легко подмечал смешное вокруг, поэтому в радиусе пары метров от него всегда стоял непрерывный хохот.

Скамейки на первом этаже филфака стали его постоянной сценой — он стоял там с неизменной болгарской сигаретой, бутылкой вина за отворотом пиджака и толпой девушек вокруг. Лекции Довлатов прогуливал, билеты не учил, экзамены проваливал один за другим, но известность его в те годы была почти неправдоподобной.

— Он блистательно играл роль загадочного красавца, гения, еще ничего не написав, он уже был известен как гений, — вспоминает Попов. — И одна преподавательница вспоминала, что столько народу, когда встречали Довлатова, было только с Жераром Филипом. Вот он где-то с Жераром Филипом, знаменитым французом, был наравне по знаменитости.

Учёбе мешала не только слава, но и любовь.

— Он человек очень способный, но уже на втором курсе он понял, что изучать безумную финскую грамматику, да еще и немецкую — это как-то уже слишком, — говорит Арьев. — Плюс к тому началась серьёзная жизнь, Сережа влюбился по-настоящему, и какая там грамматика.

Избранницей будущего писателя стала признанная первая красавица Ленинграда Ася Пекуровская, эффектная, с модной короткой стрижкой. Вместе они смотрелись просто невероятно. Очень быстро пара решила узаконить свои отношения, причём решение приняли по результату довольно глупого пари: Ася на спор выпила бутылку водки, а предметом спора была как раз свадьба с Довлатовым.

Увы, скоропалительный брак так же быстро распался — супруги поженились и почти сразу развелись, причём сразу после развода Ася родила дочь Машу, с которой Довлатов даже не познакомился: его экс-супруга вскоре уехала в Америку. И даже когда сам писатель тоже эмигрировал, связь с дочерью ему восстановить так и не удалось.

Армия, зона и первые рассказы

В 1962 году, в 21 год, Довлатов оказался в тюрьме. Нет, к счастью, не как заключённый, а как надзиратель во время срочной службы: охранять зону он попросился сам, то ли из отчаяния, то ли из чистого вызова самому себе. Друзья писателя убеждены: именно эти армейские годы, а не студенческие капустники, сделали из него настоящего прозаика.

— Он любил повторять, что от хорошей жизни писателями не становятся, — говорил Арьев. — Вот как раз от такой нехорошей жизни в годы армейские, да ещё плюс любовные трагедии всяческие, он и стал писателем.

Первые рассказы, написанные по армейским впечатлениям, выглядели почти как безумные фантазии — настолько далеки они были от советского официоза. Домой Довлатов вернулся с целой рукописью, которая позже сложилась в книгу «Зона». Печатать её отказывались везде, и неудивительно: тюремная тематика не проходила бы никакую цензуру. Но писатель не сдавался и продолжал искать своё место.

«Моя национальность — ленинградец» — так формулировал Довлатов собственную идентичность. Ради заработка он начал писать всевозможный «литературный ширпотреб», а для души гулял по центру города, где на каждом шагу находил вдохновение.

— Он с удовольствием ходил, возвышался, был готов общаться с кем угодно и вообще очень любил непосредственное общение с людьми, — вспоминает Арьев.

Именно здесь Довлатов-мифотворец развернулся во всю силу, не жалея собственной репутации и сделав себя главным персонажем своих текстов. Что удивительно, самым невезучим героем его рассказов оказывался тоже он сам.

— Довлатов был почти в два метра роста, он был боксером-любителем и, тем не менее, если вы почитаете его сочинения, то самый побитый герой в его рассказах — это он сам, — объясняет журналист и близкий друг писателя Александр Генис. — Это тонкая и хитрая тактика Довлатова — быть ниже читателя, а не выше. За это мы ему всё прощаем.

Вскоре писатель снова женился снова, у него родилась дочь Катя, приходилось хвататься за любые копеечные заказы в газетах и журналах — а перед глазами постоянно были примеры успешных советских литераторов, за чьими книгами выстраивались очереди. Это означало не только славу, но и настоящий достаток.

— Писатели жили в то время раз в сто лучше, чем сейчас, — говорит Арьев. — Платили очень хорошо. За небольшую рецензию, которую можно написать за вечер, ты получал 700—1000 рублей, практически месяц жить.

Драный пиджак и носки разного цвета: как Довлатов «куролесил» в Пушкинских Горах

Два летних сезона, в 1976 и 1977 годах, Довлатов работал экскурсоводом в музее-заповеднике Пушкина «Михайловское», куда попал по рекомендации того же Арьева. Жил там же — снимал комнату у местного жителя в соседней деревне Березино. Именно этот опыт лёг в основу повести «Заповедник» с автобиографическим героем Борисом Алихановым: в ней он иронично изобразил быт музейных сотрудников.

Методист заповедника Виктор Никифоров до сих пор помнит появление Довлатова в этих местах во всех подробностях — вплоть до испорченной рубашки:

— Появление Сереги Довлатова было очень заметным. Хотя бы из-за его внешности. Высоченный. Бородатый. Туристы семенили перед ним как утята… Сидят полукругом экскурсоводы. Гордин, Арьев, Телетова… А перед ними Довлатов. Вещает словно артист. И демонстрирует новую рубаху. Я, говорит, начал её стирать и оторвал рукав. Вот, полюбуйтесь… А вот, говорит, носки — белые и зелёные. В каждой паре стерлось по пятке. Пришлось надеть один такой, другой такой. И теперь нигде присесть не могу. Иначе брюки поднимаются и их видно.

Но не все в заповеднике вспоминают писателя с одинаковой теплотой. Журналист Юрий Лепский, побывавший там много позже, отметил любопытный факт:

— Откровенно говоря, к Довлатову в Пушкинском заповеднике относятся… как бы это сказать — сдержанно. Если менее осторожно и напрямки — я бы не сказал, что его тут любят.

По мнению Лепского, дело в неписаном корпоративном законе: критиковать коллектив можно, но смеяться над ним, да ещё публично, не полагалось никому, даже гению.

— Фактически Сергей Донатович оказался в безвыходном положении: со своим писательским даром, редким чувством стиля и необычайно острым чутьем на ложный пафос он попал в эту закрытую корпорацию милых и добрых людей, смысл деятельности которых как раз и состоял в пафосном отношении к Пушкину. Не написать об этом было выше его довлатовских сил. А когда написал — получилось смешно.

Изгнание, водка на трапе и Нью-Йорк

18 июля 1978 года Сергея Довлатова арестовали в Ленинграде — формально по нелепому обвинению, но по сути, власти давно хотели от него избавиться и фактически «выпихнули» на Запад.

— Однажды Серёжу просто забрали на улице в милицию. Избили и дали 15 суток, — рассказывает Арьев. — Он действительно эти две недели в тюрьме просидел… Что касается формального обвинения, то в его деле написали, что Серёжа милиционера, который пришёл проверять у него документы, спустил с лестницы… Когда мы с Борей Довлатовым пришли разбираться и все выяснять, нам начальник милиции цинично сказал: «Если бы ваш друг действительно это сделал, ему бы дали шесть лет. А так всего 15 суток». Сережа попал под пресс.

К этому моменту жена писателя Елена и дочь Катя уже находились в Америке, сам же Довлатов никак не мог принять окончательное решение и порвать с прошлой жизнью и любимым городом. Тем не менее, этот миг настал: 24 августа 1978 года он вместе с матерью, Норой Сергеевной, вылетел из Ленинграда в Вену. Отлёт превратился в отдельный сюжет, который потом пересказывали десятки людей. Все они подтверждают: покидая страну, Довлатов был на грани нервного срыва.

— Он на трапе пил водку из горла, а часовой на трапе запихивал его дулом автомата. Страшная картина: выталкивают писателя под дулом из страны, — размышлял Валерий Попов.

В Вене Довлатова, его мать и их собаку Глашу поселили в роскошном отеле, а специальный фонд платил семье вполне приличное пособие. Собеседование в посольстве США затягивалось на неопределённый срок, а сам писатель переживал двойное разочарование: не только от бюрократии, но и от собственной новой аудитории.

— Он «проверяет» здесь свою популярность, с успехом выступая перед аудиторией эмигрантов — и с отчаянием понимает, что принятый «литературный уровень» тут значительно ниже, нежели был в покинутой им России — здесь читатели воспринимают его прежде всего как зубоскала, автора «хохмочек про Совдепию», — писал Попов в биографии Довлатова.

Именно в этом вынужденном венском простое Довлатов написал от начала до конца повесть «Заповедник». 22 февраля 1979 года ему наконец объявили дату вылета в Америку, и уже спустя несколько дней Сергей Донатович прибыл в Нью-Йорк.

Обустройство за океаном он позже описал в повести «Ремесло»:

«Мы поселились в одной из русских колоний Нью-Йорка. В одном из шести громадных домов, занятых почти исключительно российскими беженцами. Наш район — Форест-Хиллс — считается довольно изысканным. Правда, мы живем в худшей его части, на границе с Короной».

Жена Елена работала в газете «Новое русское слово» корректором и наборщиком текста. Жить семье было на что. А вскоре Довлатов начал собственное дело — стал редактором эмигрантской газеты «Новый американец», которая благодаря его таланту обрела свой узнаваемый стиль и неожиданно стала популярной. Да и сам Довлатов, на родине перебивавшийся редкими заработками, в Штатах быстро стал заметной фигурой в мире русской эмиграции: его книги наконец начали выходить одна за другой.

«Невидимая книга», «Соло на ундервуде», повести «Компромисс», «Зона», «Заповедник» и «Наши» — за двенадцать лет жизни за границей писатель издал в общей сложности двенадцать книг в США и Европе. К середине восьмидесятых к нему пришёл настоящий читательский успех: Довлатова начали печатать в престижном журнале The New Yorker, и он стал вторым после Владимира Набокова русским прозаиком на страницах этого издания.

— В декабре журнал «Ньюйоркер» опубликовал мой рассказ. И мне, действительно, заплатили около 4 тыс. долларов… Все меня поздравляли, — вспоминал он потом.

Однако какой-то невероятной эйфории Довлатов, по его собственному признанию, не испытал — видимо, слишком долго ждал этого момента и «перегорел»

Захлебнулся прямо на носилках: от чего умер Сергей Довлатов?

Двадцать четвёртого августа 1990 года Довлатов находился в гостях у подруги, журналистки Алевтины Дробыш, и почувствовал острую боль в животе. Дробыш поила его ромашковым чаем, но это не помогало, и семье вызвали «скорую помощь». Приехала она довольно быстро, но врачи слишком долго расспрашивали и, судя по всему, упустили решающий момент.

— Если бы я снова встретила этих людей, которые с ним ехали, если бы я их узнала, мне кажется, я убила бы их. Я думаю, его могли бы спасти, и врач, который был с ним в эти спасительные минуты, мне сказал то же самое, — вспоминала позже Дробыш.

Одна клиника отказала в госпитализации из-за отсутствия у Довлатова медицинской страховки, и его повезли в другую, муниципальную. Но по дороге писатель скончался. Боль в животе оказалась симптомом инфаркта, и официальной причиной смерти в итоге стала острая сердечная недостаточность. Ему не было и 49 лет. Похоронили Довлатова на еврейском кладбище в Нью-Йорке.

Впрочем, с официальной версией согласны не все. Писатель Владимир Соловьёв, близкий друг Довлатова, в эссе «Как убили Довлатова» винит в трагедии не болезнь, а именно роковую ошибку персонала скорой помощи:

— Серёжу заставили приседать, а потом уложили на спину и накрепко пристегнули ремнями к носилкам. Але не позволили поехать с ним, потому как она ему никто… Довлатова по пути растрясло, и он, лёжа на спине и привязанный к носилкам, захлебнулся… Вскрытие показало, что все органы в полном порядке. Юридически смерть Сергея Довлатова следует классифицировать как непреднамеренное убийство.

Ходили также слухи, что писатель в последние годы пил больше обычного, несмотря на диагностированный ещё в Ленинграде цирроз печени. По словам знакомой литератора, Людмилы Штерн, Довлатов фактически «утопил себя в водке»:

— Он пил, прекрасно сознавая, что каждый следующий запой может оказаться последним.

Ситуация осложнялась ещё и тем, что Довлатов страдал глубокой депрессией и не раз признавался, что чувствует себя «на грани физической катастрофы». Поэт Евгений Рейн вспоминал, что Довлатов впал в глубочайшую депрессию, был убеждён, что больше не способен писать, и категорически отвергал любую психиатрическую помощь: мол, «лечиться не буду и в психиатрию не верю».

Настоящая всенародная слава в России пришла к Довлатову уже после смерти. В деревне Березино, в доме, описанном в «Заповеднике», с 2011 года работает музей, а имя Довлатова носит переулок в родной для него Уфе; мемориальные доски установлены также в Уфе и в Таллине, где он тоже жил и работал. А в 2016 году, к 75-летию писателя, на улице Рубинштейна установили памятник, причём сделали это с редким для Петербурга исключением из правил, ведь такие монументы обычно ставят не раньше чем через тридцать лет после смерти человека. Но инициативу поддержали около десяти тысяч горожан, так что решение приняли — памятнику быть.

А в 2021 году к необычному монументу — писатель стоит как бы в дверном проёме — добавили силуэт любимой собаки Сергея Донатовича, фокстерьера Глаши. И теперь каждый год в конце лета здесь собираются не только поклонники его произведений, но и владельцы этих песиков, а у Петербурга появилась очередная милая традиция. Уверены, что Довлатов её одобрил бы.